«Река границ не знает»
Особое внимание Сергей Челбогашев обращает на структуру кедрового комеля. Фото: Павел Лавров/ «Русская планета»

Особое внимание Сергей Челбогашев обращает на структуру кедрового комеля. Фото: Павел Лавров/ «Русская планета»

Один день из жизни шорского скульптура, создающего из дерева зверей и лесных духов

Запах заставляет непроизвольно дышать полной грудью. Кедровые опилки пахнут смолой, ветром, таежной поляной, сладким ореховым мякишем. Под солнцем они быстро преют, бродят, кедровая живица превращается в спирт и дает аромату пьянящую нотку.

– Под ноги посматривай, тут и пропороть можно, — машет Сергей руками на втоптанные в землю сучья, щепу, мягкую россыпь стружки. Кеды — обувь для этой местности несерьезная.

Это даже не мастерская, а задворки лесопилки. Промзона. А еще здесь строители работают, ставят срубы для богачей. Только они могут себе позволить дачу-терем, построенную из кедровых вековух в два-три обхвата каждая. Зато у Сергея в этом месте неограниченный доступ к сырью и заготовкам. Тяжелые древесные комели — те части стволов, что возле самых корней — обычно идут на срез и для стройки не годятся.

– Тут главное — чтобы по диаметру подошло, — рассуждает Челбогашев, оглядывая кучу строительных отходов. — Вот из этого пенька ничего большого не вырезать. Или что-то стройное совсем. Вроде Духа ручья. А вот этот пенечек — перспективный. Тут сучок есть, поэтому наверняка древесина в этом месте витая, на срезе будет красиво…

Пенек в половину человеческого роста и около метра в диаметре уже откинут в сторону. Даже лом не понадобился: заготовка хоть и тяжелая, но у Челбогашева — сноровка. Где перекатом, где на кантах, в одиночку, в обнимку, не кряхтя и ничуть не надрываясь, ворочает полутонный чурбан. Сначала — долго ходил кругом, примерялся, приглядывался, трижды надевал защитную маску и трижды снимал.

– Сперва надо представить, что в итоге должно получиться. Я уже все вижу, но вот здесь, — прикладывает пальцы к вискам, потом делает по пню какие-то пометки-линии простым карандашом. Решившись — уверенными движениями направляет инструмент. Цепь бензопилы с визгом вгрызается в волокна. Свежая стружка падает вокруг невесомыми хлопьями. На просвет — будто начался сказочный снегопад.

Сергей Челбогашев сам не знает, как точно назвать свою профессию. То ли он художник, то ли скульптор, то ли резчик по дереву. Принцип работы простой донельзя и старый, как мир: взять кусок материала и отсечь все лишнее.

– Главное — не оттяпать ненароком ничего полезного, — перекрикивая инструмент, смеется Сергей. Сейчас заготовка уже принимает узнаваемые очертания медвежьего профиля. Хозяин тайги только что чуть не стал одноухим.

– Кедр — очень хорошее дерево. Недаром его так любят. А у шорцев кедр вообще особо почитают. Он и кормилец, из него и материал для строительства отличный. Все делать — мебель строгать, дом украшать. По хозяйству мастерить. Древесина — легкая в обработке, — между делом, отрывистыми фразами, экономя дыхание рассказывает Сергей. — Вот так, пилой — сначала грубая работа. Как говорят — топорная. Ну, в данном случае, пильная, — улыбается созвучию. — Пыльная пильная работенка.

– А вот эта трещина сверху идет — это не страшно? — интересуюсь, рассматривая лопнувший массив.

– Сейчас фокус будет. Вот я снизу пропилы сделаю, волокна напряжение скинут. Потом заготовка отстоится, подсохнет, и станет плотнее.

– Но на трещине может лишний кусочек отскочить? — настаиваю.

– А разве это страшно? — широко улыбается скульптор. — Никто же не знает, что именно я у себя в голове придумал? Вот, например, буду делать мимику. И рука дрогнет или цепь на пиле дернет — раз, не так маленько. Так что же? Значит, медведь станет хитрый, будет то ли подмигивать, то ли прищурится на один глаз. Даже лучше еще станет. Интереснее.

– То есть, бывает, что материал ведет руку скульптора, а не наоборот?

– Дерево — материал живой. Особенно это чувствуешь, когда тонкая работа начинается. Тогда уже не пилой, тогда резцами начинаешь работать, мелкие детали прорабатывать. Пальцами надо чуять. Естественно, приспосабливаешься. Задумка и результат всегда маленько отличаются. Зато каждая работа индивидуальна.

Большинство работ Сергея — мифологические персонажи. Даже животные — стилизованные. Вот этот медведь, например, не просто дикий зверь из леса, а сказочный медведь-рыбак из шорской сказки. Отсюда у него и почти человеческая мимика, и странная поза. Через движение скульптор старается передать эмоции или даже характер персонажа.

– Просто медведя по стойке смирно вырезать — получится истукан, — уверен Сергей. — А вот если я его в позу поинтереснее поставлю, ножку наотлет, как будто он то ли пляшет, то ли бежать собрался, — в нем сразу жизнь появляется. Или взять, например Хозяйку Вод. У нее локти выгнуты так, будто она прыгнуть собирается.

– Это с опытом пришло?

– Я сразу так учился, видел, что у мастера все персонажи в движении получаются гораздо интереснее. Учился-то я по старинке. Был у нас такой дядя Ваня, интересный человек. С ним можно было всегда поболтать, чайку попить. А он корнепластикой увлекался и весь дом у него был — мастерская. Увидит где-нибудь корягу корявую, другой бы мимо прошел. А он тут отрежет, там построгает — смотришь, а это почти готовая скульптура. Вот дар у него такой был — видеть. И я за ним наблюдал. Потом стал просить шлифовать что-нибудь. Он мне резцы не доверял тогда еще. Потом — интересно же — стал и резцы пробовать. Так и перенял. Постепенно. Манеру, навыки, ремесло.

Грубая обрезка. Фото: Павел Лавров/ «Русская планета»

Грубая обрезка. Фото: Павел Лавров/ «Русская планета»

Грубая заготовка медведя-рыбака пока что сжимает в лапах не деликатесного хариуса, а непонятную деревянную чушку. Впрочем, пару часов назад это вообще был пенек в куче мусора.

– Я всегда рисовать любил. В школе меня за это даже ругали. У меня в каждой тетрадке — листочек слева — для записей по учебе, листочек справа — для рисунков. Узоры, зверей, орнаменты. Сказки рисовал. Потом учителя привыкли, не ругались, — вспоминает Сергей начало творческого пути. — Там же в школе я начал понимать, что я шорец. Мне так «повезло», — Сергей выделяет интонацией горькую иронию. — Нас в школе было только два шорца. Остальные — русские. Нас мальчишки дразнили. А мы что? Мы глупые были. Обижались. В драку лезли, получали. А потом я постарше стал — начал соображать. Ну да, я — шорец. Что в этом плохого? Это не ругательство. Стал своими корнями интересоваться, культурой, языком. Сказки наши узнал, фольклор. Как наш шорский академик Чудояков говорил: хочешь узнать народ? Изучай его фольклор.

– Шорцы — сибирские кузнецы, ковавшие сабли для всей Золотой Орды. Люди, которые прекрасно уживаются с дикой природой. Но это я знаю из учебников, из личных встреч. А о чем сказки могут рассказать?

– Обо всем. О самом важном. О мировоззрении. О том, чему народ детей старался научить. В сказках сразу понятно, какое отношение к животным, к людям старались вырабатывать. Сказку слушаешь и сразу ясно, что за народ мог такую историю сложить. Вот, например, медведь, — Сергей Челбогашев показывает на резную голову будущей скульптуры. — Как про него рассказать? Есть такая сказка — про то, как медведь решил добрым быть. Идет по лесу, видит — бурундук в норку забежал. Вздохнул медведь, не стал норку раскапывать. Дальше идет, слышит — улей жужжит. Не стал мед доставать. Муравейник не стал раскапывать. Идет, сам себя хвалит: «Вот, какой я добрый зверь. Сам себе нравлюсь. И чего в меня люди стреляют?» Вдруг слышит — корова где-то кричит. Пошел туда — видит, корова в болоте тонет. Думал убить, а рассердиться на нее не может. Он же добрый. Думает: «Дай я корову спасу, она хоть и глупая, но людям зачем-то нужна. Может, тогда с людьми помирюсь?» Стал корову из болота тянуть. Дергал-дергал, ну, и оторвал корове голову. «Вот, — говорит, – корова, главное дело я все-таки сделал, голову твою спас. Видишь, какой я добрый?»

Добрая детская сказка, — усмехаюсь с долей сарказма.

– Жизненная. А главное — образная и точная. Как положено народной сказке, — возражает скульптор. — Вот и складывается правдивый образ медведя в восприятии шорцев: сильный, но неуклюжий и неловкий, добрый, но при этом — хищник, забавный, но — смертельно опасный. А еще здесь какой смысл есть: слабым быть легко. А ты попробуй побыть сильным. Но это в других сказках про медведя.

– А про людей что можно узнать из сказок?

– Людей тоже можно понять, — уверенно кивает Челбогашев. — А чтобы убедиться в том, что сказки не врут, можно в любой шорской деревне пожить. Потому что через сказки, через какие-то незаметные истории, через мелочи воспитания это все сохраняется. Если в сказке про глухаря, который решил стать птичьим ханом, высмеивают тщеславие, и говорят о том, как это плохо — быть задавакой, потом придется плакать и глаза навек станут от слез опухшими, разве ребенок не поймет, что быть излишне гордым и наглым — это плохо?

Сергей рассказывает сказку о том, почему у глухаря красные брови. Очень похоже на анималистские мотивы сказок многих других народов, в том числе сибирских. А рассказ о богатыре Мустакае — словно эхо другой легенды, слышанной мною в Хакассии. Пытаюсь уточнить: где же первоисточник.

– Сложно найти теперь. Мы же все в принципе — один народ. Ну, язык-то точно одинаковый. Хакасы, алтайцы, шорцы — мы друг друга понимаем. Слова одинаковые. Одного корня. Просто раскидало нас. Кого — в горы, кого — в тайгу, тех — на реки, этих — в степь. А легенд одинаковых много, да. Сибирь большая. Кто там карты рисовал? Кто границы чертил? Река вон — через три региона течет. Границ не замечает. Так и народы.

– А какое впечатление складывается об авторах сказок?

– Такие сказки как у нас кто мог написать? Добрые люди. Гостеприимные. У нас до сих пор в деревнях, в зимовьях, на заимках двери запирать не принято. До сих пор принято любого путника встретить, накормить, привечать. Природу уважают до сих пор. Даже чуть больше, чем уважают. Одушевляют. С почтением к ней относятся, как к живой. Да она и есть живая.

Работу время от времени прерывает дождь. Летний ливень в предгорьях — стремителен. Налетает, туго хлещет холодными струями, затем также разом рассыпается на радуги и мелкую морось, блестящую на солнце. Во время дождя – прячемся под навес стоящего неподалеку сруба. Потом — выходим греться. Мокрая земля парит на солнце. Пока ждем, чтобы заготовка чуть-чуть подсохла, снова разговариваем. Тема сказок оказалась на удивление живой и занятной.

– А если выйти на улицу и остановить шорского ребенка — он сможет наугад пару сказок вспомнить?

– В городах — в Мысках, в Таштаголе — вряд ли, — пожимает плечами Сергей. — Тут хоть и тайга кругом, а телевизоры. Дети лучше знают американские мультики. А вот в деревню приехать, там да, там любой расскажет сказке. Может, и не в оригинале, но в пересказе деда Шапкая — точно.

Дед Шапкай — самый знаменитый шорский кайчи — сказитель. Он сам давно стал персонажем полумифическим, и его даже коренное население ошибочно принимает за вымышленного героя. На самом деле, жил такой дедушка. Работал в геологической партии. Как стал стар и немощен, нашел свое призвание в том, чтобы сказки ребятишкам рассказывать. А уже за ним, в 50-х и 60-х годах записывали фольклор ученые. Книжки «Сказки Шапкая» не раз переизданы. И пользуются большой популярностью. Особенно — в последние годы.

– Сейчас можно стало, — доволен Сергей. — Кайчи снова появились. Дети сказки всегда с удовольствием слушают. Деды рассказывают даже те, которые никто никогда не записывал.

– Что значит «стало можно»?

– Ну, раньше, когда я был маленький, в школах не одобряли, если шорцы на родном языке говорили. Я же рассказывал — мы даже дрались. Не так, как чернокожих в Америке обижали, но что-то похожее. Я это еще застал. Это сейчас между шорцами и русскими никакой вражды нет. Умнее стали, что ли? У меня, например, все друзья — русские. А вся родня — шорцы. И хорошо. Дочка в садик пошла, я ее научил, как на родном языке надо здороваться, как говорить «спасибо». И ее там за это не ругают. Сейчас возрождается интерес к языку родному, к культуре. Коренные народы поддерживают на уровне города, области, страны. Книжки помогают издавать. Угодья охраняют. Фольклор, верования стараются сохранить. Дом Шаманов вот недавно построили в поселке. Духи не обижаются.

– А современный шаманизм, что это? Дань красивым традициям, попытка сохранить национальный колорит, некий этнический стиль в культуре или все еще верования, религия?

Прежде чем ответить, Сергей серьезно задумывается, долго подбирает слова, размышляет. В задумчивости пригоршнями счищает с лап деревянного медведя подмокшие под дождем опилки.

– Шаманы — есть, — уверенно и безапелляционно заявляет он. — Может, они для кого и фольклор. А для кого — настоящие. А духи? — видно, что Сергею сложно сформулировать. — Тут надо понимать, что вообще имеется в виду, когда говорят «духи». Что такое «злые духи», «добрые», «духи природы». Мы же, шорцы, не верим в то, что вот где-то есть какие-то сущности. Мы верим в то, что у природы есть проявления. А эти проявления нужно уважать. Конечно, для простоты, для ассоциаций мы представляем некие образы. Вот, например, как я представляю, если мне хочется сделать скульптуру духа? Я пытаюсь мысленно оживить, одушевить образ природного явления. Вот река. Она красивая, жизнь дает, питье, рыбу — значит, щедрая. Голосок у нее звонкий, нрав озорной. Я как художник представляю ее образ в виде молодой девушки, красивой, задорной. Раз вода, то нрав текучий, переменчивый. А если, например, река мощная, глубокая, с омутами? Значит, там дух — мудрая сильная женщина. Или — горный кряж. Это седой богатырь. И духа горы я изображу как охотника, как воина.

Деревянная скульптура Хозяйки Вод. Фото: Павел Лавров/ «Русская планета»

Деревянная скульптура Хозяйки Вод. Фото: Павел Лавров/ «Русская планета»

– А что вообще заставляет вас браться за резец?

– Я хочу сделать мир чуть более красивым. Облагородить его что ли, отблагодарить за то, что он мне дает — в чувствах, ощущениях, в жизни вообще. Где-то я стараюсь проявить уважение. Вот, например, есть у нас тут перевал через гору Горелую. На вершине — полянка. Там родничок. И все, кто там ходит, они у того родничка садятся и отдыхают. И я там ходил. Потом взял и сделал там скамеечки, беседку чтобы можно было от дождя укрыться, если непогода. Вырезал духа этого места. Оно у всех ассоциируется с отдыхом, с уютом. Там приветливый дух, гостеприимный. И дедушка получился такой приятный. И смотрю потом — как у нас принято, стали ему монетки оставлять, разные подношения. Потом кто-то возьмет взаймы у дедушки, вроде как на проезд. Но будет возможность — вернет. И вообще, тот, кто туда приходит, он видит красоту и начинает сам радоваться и думать о хорошем. А мысль — это такая штука… Помыслы сбываются. И накапливаются. И мир становится чуточку лучше.

На то, чтобы превратить пенек в радостного медведя-рыбака, у Сергея ушло чуть меньше пяти часов. Впереди — еще дня четыре напряженной работы. Самое сложное — мелочи. Кедр — хоть и благодарный материал, а все равно может капризничать под резцами. Но очертания уже легко узнаваемы даже на уровне мимики: этот мишка будет дразнить зрителя и даже чуть-чуть хвастаться — вот как мне с рыбкой повезло. А еще этот медведь будет улыбаться. Потому что автор делал его с хорошим настроением.

«Сегодня эмбарго есть, а завтра не будет» Далее в рубрике «Сегодня эмбарго есть, а завтра не будет»Какие перспективы ждут угледобывающую отрасль России Читайте в рубрике «Титульная страница» В очередь…Дмитрий Дюжев позволил себе неосторожные высказывания о культурном уровне отечественных зрителей и был обвинен в унижении достоинства россиян В очередь…

Комментарии

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
Дискуссии без купюр.
Читайте «Русскую планету» в социальных сетях и участвуйте в обсуждениях
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»